Рассказ «Бабушка»

Иллюстрации Ольга Кожевникова

Три месяца у нас жила бабушка. Ей было 92 года. Мы забрали её к себе, когда стало очевидно, что ей нужен уход, а от сиделки, "чужого человека в доме", она наотрез отказалась. Она почти ничего не делала, только раз или два в день раскладывала пасьянс да пыталась читать, набрав большущую стопку книг, но читать она не могла: сразу же засыпала. Ещё беседовала по телефону с подругой, которой 95. Рассказывала ей обо всём, что происходит, вернее о том, что не успевало ускользнуть из памяти. События в памяти удерживались только значимые, такие как переезд. Всё прочее бабушка забывала в тот момент, когда отвлекалась на другое, и прежние объекты уходили из фокуса внимания. Зачем она здесь, у нас, на другой день по приезде она уже не помнила. Бабушка тосковала о своей квартире и рассказывала подруге по телефону о нашей семье отстранённо, как о персонале пансионата. – Люди здесь хорошие, дружная семья... Кормят вкусно... О том, как бабушка жила у себя дома, она в скором времени почти забыла, но тоска по дому осталась.

Когда-то она была доктором и преподавателем, писала научные труды. А теперь слабеющая память не давала ей возможности научиться пользоваться телевизором, усвоить разницу между мобильным телефоном и домашним и даже заметить эту невозможность, и она бессчётное число раз задавала одни и те же вопросы про телевизор и телефоны. Иногда до восьми раз за полчаса, забывая и объяснения, и сам факт заданного вопроса. Впрочем, телевизор она не смотрела. У бабушки развилась булимия. Она была голодна через полтора часа после обеда и не хотела терпеть голод ни минуты. Поэтому питалась по шесть-семь, а то и восемь раз в день, совершенно этого не осознавая и тут же забывая, если ей это сообщали. Вопреки страшной забывчивости, оставляющей место для смысла только в текущем моменте и далёком прошлом (в будущем бабушка видела одну смерть, а более оно ничем её не занимало) ощущение непрерывности жизни и совершенно прежнее самосознание у неё сохранялись. Нечто похожее память проделывает и с нами. Это можно заметить, вспоминая давно прошедшее время вместе с теми, кто был тогда рядом.

img
Воспоминания оказываются разными. Были вместе, а помним разное. Часть времени, наполненного событиями, совсем не сохраняется в памяти, ощущение же непрерывности жизни остаётся.

Бабушка путала день и ночь, не всегда могла вовремя воспользоваться уборной, почти этого не замечая. По ночам ковыляла, шаркая, по квартире, хлопая дверьми и натыкаясь на стены, так как не зажигала света, чтобы никого не побеспокоить. Бабушке предлагали и даже уговаривали её совершать прогулки, ведь живя у себя дома, она несколько лет уже не спускалась со своего третьего этажа, но гулять она отказалась. Может быть, опасалась трудностей, а может, было неинтересно и не хотелось. Она говорила подруге по телефону: – Ничего не происходит... Лежу целый день, в потолок смотрю да сплю. Разве только во сне что-нибудь увижу – тем и живу. Однажды она сказала:
- Сегодня я во сне каталась на коньках".

Ей хотелось поговорить, но собеседники почти сразу её утомляли: она слишком привыкла быть одна. Поэтому дети, чувствуя её усталость, перестали заходить к ней в комнату, а младший даже и побаивался. Однажды бабушкина подруга вспомнила сорок лет назад подаренные ею серебряные ложку и вилку, и попросила их вернуть. Мол, пенсия мала, да к тому же это был подарок покойного мужа. Бабушка велела принести злосчастный прибор, чтобы отослать его бывшей подруге и более с ней не общаться, и плакала от обиды и разочарования, переживая невосполнимую утрату единственного друга. Через несколько минут она забыла, что говорила со мной об этом происшествии, а ещё через полчаса и само оно изгладилось у неё из памяти, и они вновь беседовали по телефону как ни в чём не бывало. Бабушка призывала смерть, говорила, что устала, и жить больше не хочет. Вместе с тем тщательно следила, чтобы утром и вечером ей давали лекарства, и просила говорить ей их названия. О необходимости приёма лекарств она помнила.

Временами бабушка была обижена на недостаток душевного тепла и внимания, и отвечала подчёркнуто холодно, а иногда трогательно благодарила меня за заботу. Но что бы ни происходило в отношениях её с людьми из прежней жизни, по прошествии недолгого времени всё нынешнее забывалось, и отношение сохранялось таким, каким было раньше, до ослабления памяти. Когда бабушка смотрела непонимающими глазами и вдруг улыбалась, улыбка её была совершенно детской, младенческой. То же выражение лица, в точности. Бабушка вела дневник, записывая туда текущую дату, названия и дозы назначенных ей препаратов, не совсем, видимо, доверяя моей компетентности; даты рождения и смерти мамы, имена правнуков, президента и премьер-министра, советы подруги и дела: например, уточнить насчёт телефонов и телевизора. Сделав запись в блокноте, она вырывала из него лист, чтобы он лежал отдельно на столе перед глазами, и листочки с записями, как снежные хлопья, покрывали стол, слетали на пол и забивались под мебель. Она их не читала.

Как-то раз она брала со столика предметы и спрашивала:
– Это что?
– Это мобильный телефон.
– А это что?
– Это городской, домашний.
– А это?
– Это пульт от телевизора.
– А это?
– Это вилка. Тут она расхохоталась.
Единственный раз за всё время.

Когда настало время ей возвращаться домой, мы накануне перевезли её вещи, чтобы на следующий день везти бабушку налегке. Пока мы собирали вещи, она волновалась, следила за сборами, десятки раз переспрашивая, куда упаковали тот или иной предмет. К вечеру всё это позабыв, спросила, куда же подевались все её вещи, и, выслушав ответ, заплакала.
– Как же я могла забыть? Неужели настолько нет памяти?
Впервые собственная забывчивость предстала перед ней со всей очевидностью. Впрочем, ненадолго. Ровно настолько, сколько она удерживала эту мысль, не отвлекаясь ни на что другое.

Я очень устала от бабушки. Немыслимое количество поглощаемой ею еды, которую надо было покупать и готовить, хлопанье дверьми по ночам, лужи на полу, одни и те же вопросы, задаваемые бессчётное число раз, неприкосновенность её комнаты, в то время как остальные ютились в оставшейся – это было ничто по сравнению с тяжестью медленного и одинокого угасания, наблюдением прощального, растянутого во времени абсурда. Я не сдюжила. Не справилась. Стала болеть и отказалась от ухода за бабушкой. Мы наняли ей сиделку. Бабушка вынуждена была согласиться, раз уж я не справляюсь, куда деваться. Вернувшись домой, она приободрилась, даже воспряла духом, стала чуть меньше спать и есть, а количество одних и тех же задаваемых ею вопросов удвоилось. Сиделка бабушке понравилась. Через неделю она забыла о том, что у нас жила.

Часть II

Бабушке принесли кота. Большого и флегматичного лентяя. С той поры бабушка по целым дням сидела в кресле или лежала в постели и гладила кота, попивая кока-колу. Живя у нас, она пристрастилась к этому напитку и более не желала без него обходиться. Единственное, что вызывало её беспокойство - периодическое исчезновение кота из поля зрения. Через полгода и она, и её подруга, разучились пользоваться телефоном и почти утратили связь с реальностью, настолько ослабела память у обеих старушек. Периодически сиделка подруги звонила нашей сиделке справиться о бабушкином самочувствии.

Часть III

Год спустя бабушка почувствовала себя плохо и внезапно почти перестала понимать что-либо. Перестала вдруг пользоваться уборной, ела тапок вместо пирожка, а прощупав её пульс, и по другим признакам моя мама, в прошлом кардиолог, определила у неё состояние, угрожающее жизни. Тут мы призадумались, так как бабушка на протяжении последних лет, пока была ещё в разуме и ясной памяти, не уставала повторять при каждой встрече о желании умереть в своей постели.
- Только не казённый дом! - говорила она. Не приглашать врачей? Но они, может быть, помогут, и проживёт ещё год или два-три, - думали мы. Тем более, если удастся нормализовать сердечную деятельность, и улучшится кровообращение, то и умственные функции могут вернуться к обычному для последнего времени состоянию. Да и незаконно это - не оказать медицинской помощи.

Вызвали неотложку, и бабушка оказалась в кардиологической реанимации, где ей установили временный кардиостимулятор. Поначалу в реанимацию родственников не пускали, а когда пустили, выяснилось, что бабушка кричала, выдирала кардиостимулятор, капельницу и катетер, поэтому её привязали к кровати. - Надо мной издеваются! Это хуже, чем концлагерь! - кричала бабушка. Сразу после установки постоянного кардиостимулятора бабушку перевезли в хоспис, где работает моя мама. Дома обеспечить круглосуточный уход и терапию по назначениям кардиологов мы не могли. Переезда бабушка не заметила. Она почти всё время спала. Её будили, чтобы покормить с ложки и дать лекарства.
- Что мне будут делать?
- Ничего. Не волнуйтесь и отдыхайте, - сказала медсестра.
- Хорошо, - сказала бабушка и уснула.

Больше она ничего не говорила и через два дня умерла во сне.